Маринка Рассказ Леонида Пантелеева Аудиокнига для детей Слушать онлайн Краткий пересказ в описании

С Маринкой мы познакомились незадолго до войны на парадной лестнице. Я открывал дверь, а она, возвращаясь с прогулки, проходила мимо, разгоряченная игрой. Куклу свою она тащила за руку, и кукла ее, безжизненно повиснув, также выражала крайнюю степень усталости и утомления. Я поклонился и сказал: – Здравствуйте, красавица. Девочка посмотрела на меня, засопела и стала медленно и неуклюже пятиться по лестнице наверх, придерживаясь за перила, и волоча за собой куклу. После я много раз видел ее из окна во дворе. Там мелькал ее красный сарафанчик и звенел тонкий и капризный голосок. Она черноволосая, курчавая и большеглазая. Война познакомила нас ближе. Осенью начались бомбежки и в моей квартире открылось бомбоубежище. В настоящем убежище было недостаточно удобно и просторно, а я жил в первом этаже, и вот по вечерам у меня стало собираться обширное общество. Тут мы и закрепили наше знакомство с Маринкой. Я узнал, что ей 6 лет, она живет с мамой и бабушкой, папа ее на войне, читать не умеет, но зато знает наизусть много стихов, у нее шесть кукол и один мишка, шоколад она предпочитает другим лакомствам, а «булочки за сорок» простой французской… Застенчивость и развязность сочетались в ней очень сложно, иногда комично. То она молчит, дичится, жмется к бабушке, а то друг наберется храбрости и затараторит так, что не остановишь. От бабушки я узнал, что Маринка еще и артистка – поет и танцует. Я попросил ее спеть. Он отвернулась и замотала головой. – Ну, если не хочешь петь, может, спляшешь? Нет, и плясать не хочет. – Ну, пожалуйста, – сказал я. – Ну, чего ты боишься? – Я не боюсь, я стесняюсь, – сказала она, посмотрев на бабушку, и, так же не глядя на меня, храбро добавила: – Я ничего не боюсь. Я только немцев боюсь. Я стал выяснять, с чего это она вдруг боится немцев. Оказалось, о немцах она имеет очень смутное представление. И страх её не настоящий, а тот, знакомый каждому из нас, детский страх, который вызывают в ребенке сказочные чудовища – бабы-яги, вурдалаки и бармалеи Я спросил у Маринки, что бы она стала делать, если бы в комнату вдруг вошел немец. – Я бы его стулом, – сказала она. – А если стул сломается? – Тогда я его зонтиком. А если зонтик сломается – я его лампой. А если лампа разобьется – я его галошей… Она перечислила все, что попалось ей на глаза. Это была увлекательная словесная игра, в которой немцу уделялась пассивная роль мишени. Было это в сентябре 1941 года. А следующая наша встреча с Маринкой произошла уже в январе нового, 1942 года. Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах. Маринка уже 2 месяца лежала в постели. Я не сразу разглядел, где что. Сгорбленная старушка, в которой я с трудом узнал Маринкину бабушку, схватила меня за руку, потащила в угол, где на огромной кровати, теплилась маленькая Маринкина жизнь. – Мариночка, ты посмотри, кто пришел к нам.ёё Маринка открыла глаза, узнала меня, хотела улыбнуться, но не вышло: не хватило силенок. – Дядя… – сказала она. Я сел у ее изголовья. Говорить я не мог. Я смотрел на ее смертельно бледное личико, на тоненькие ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза – и не мог поверить, что это все, что осталось от Маринки, от пышущей здоровьем резвушки. Казалось, ничего детского не осталось в чертах ее лица. Угрюмо смотрела она куда-то в сторону. Я принес ей подарок – убогий гостинец: кусок конопляной дуранды, завернутый, красоты ради, в тонкую папиросную бумагу. Больно было смотреть, как просияла она, с каким жадным хрустом впились ее зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства. Она даже забыла про «спасибо»; только расправившись наполовину с дурандой, она вспомнила о бабушке, предложила ей кусочек и вспомнила обо мне – молча посмотрела на меня и холодной ручкой дотронулась до меня. – Бабушка, – сказала она. Голос у нее был простуженный. – Бабушка, правда жалко, что когда мы больше кушали, я не сплясала дяде? Бабушка не ответила. – А теперь что, не можешь? – спросил я. Она покачала головой: – Нет. Бабушка села и заплакала. – Боже мой, – сказала она. – Когда это все кончится только?! Тут неожиданно Маринка резко повернулась, подняла голову над подушкой и со слезами в голосе закричала: – Ах, бабушка, замолчи, ты мне надоела! Когда это кончится? Вот всех немцев перебьют, тогда и кончится. Силенки изменили ей. Она снова упала на подушку. Я помолчал и спросил: – А ты немцев все еще боишься, Маринка? – Нет, не боюсь, – сказала она. Пытаясь возобновить наш старый шуточный разговор, я сказал ей: – А что ты станешь делать, если, скажем, немец вдруг войдет в твою комнату? Она задумалась. Наконец она ответила мне. Я не расслышал. – Что? – переспросил я. – Я его укушу, – сказала Маринка и зубы ее блеснули. Сказано это было так, что, честное слово, я не позавидовал бы тому немцу, что отважился бы войти в эту холодную и закоптевшую, как вигвам, комнату. Я погладил Маринкину руку и сказал: – Он не придет, Маринка… Много могил мы вырубили за эту зиму в промерзшей ленинградской земле. А Маринка выжила