ВОР ИЗ ШТРАФРОТЫ | РАССКАЗ ВОЕННЫЙ

Руки заводят за спину так, что хрустит в плечах. Семён не упирается — знает, с конвойными спорить руками глупо. Знает и другое: сейф за его спиной распахнут, и в нём пусто. Дверца отведена к стене, внутри — голая стальная полка, тень да запах сургуча. Карты переправы нет. — Больше некому, Медвежатник, — сопит боец, что тянет ему локти к лопаткам. — У тебя пальцы заточены под чужие замки. Кто ещё? Семён молчит. Во рту кисло от недосыпа, под накатом капает — кап, кап, в консервную банку на земляном полу. Свеча на столе горит криво, воск течёт по жестянке. Пахнет сырой глиной, мокрой шинелью и холодным железом. Утро. За бревенчатой стеной — Днепр, серый, вздутый осенним дождём, и завтра в ночь по нему пойдёт дивизия. — Руку не ломай, служивый, — говорит наконец Семён. — Пригодится ещё. — Молчи, ворьё. Второй боец, пока первый держит, лезет к нему в карманы. Выворачивает наизнанку — грубо, зло. На земляной пол летит огрызок карандаша, обмотанный ниткой, пустой кисет, сложенный вчетверо клочок бумаги. Боец разворачивает клочок, глядит на свет, щурится. — Чего там? — спрашивает первый. — Пусто. Каракули какие-то. — Он комкает и бросает. Это не каракули. Это Семён третий день носит при себе недописанное письмо жене — всё не доходят руки дописать. Он провожает комок глазами, но молчит. Карту ищут. Карты у него нет и не было. Хлопают по голенищам, мнут ворот, лезут под ремень. Пусто. От этого боец только пуще свирепеет — раз у вора ничего нет, значит, успел передать или схоронить. — Спрятал, гад, — цедит он. — Ну ничего. Дознаются. Его разворачивают лицом к сейфу, тычут носом почти в самую дверцу. Семён не сопротивляется. Он смотрит на скважину замка, а не на пустую полку. И вот тут его отпускает страх, и вместо страха приходит что-то холодное, рабочее, знакомое с четырнадцати лет. Скважина чистая. — Погоди, — говорит он тихо, и голос у него меняется. — Погоди-ка. — Чего годить. Пошёл. — Да стой ты, дурья башка. Свети сюда. Боец от неожиданности подносит свечу ближе. Семён наклоняется, сколько пускают заломленные руки, и глядит на латунное кольцо вокруг прорези. Глаза идут по металлу — медленно, метр за метром, хоть там и мерить-то нечего. — Царапин нет, — говорит он. — Ни одной. В отсек, пригнувшись под балкой, входит человек. Шаги твёрдые, без спешки. Семён его затылком чует — так входят те, у кого власть. — Это открывали своим ключом, гражданин капитан, — говорит Семён, не оборачиваясь. — Отмычкой бы я тут задиров наставил. Воск бы матом лёг. А тут — ни пылинки не сдвинуто. Я бы наследил. Всякий бы наследил. А этот — нет. За спиной тихо. — Ко мне его, — говорит капитан. Голос ровный, сухой, в нём ни крика конвойных, ни их злобы. — Руки отпустите. Он не побежит. Бежать некуда — вокруг одна вода. Бойцы мнутся. Один всё же цедит: — Товарищ капитан, да он же… — Я сказал. Ко мне. Хватка слабеет. Семён поводит плечами, разминая вывернутые суставы, и позволяет себе выдохнуть. Нагибается, будто размять спину, подбирает с земляного пола смятый комок письма, сует за пазуху — боец только дёргает плечом: каракули, что с них. Поворачивается. Перед ним — капитан лет под сорок, скуластый, в шинели без лишней складки, глаза усталые и внимательные разом. За его плечом, в дверном проёме, топчется ещё кто-то — тихий, невидный, в обмотках, с планшетом под мышкой. Писарь. Семён скользит по нему и забывает. Пока.