Эволюция именования в европейской культуре: Часть 3. Имя современного мира

#философия #история #философияистории #философияимени, #европейскаякультура #новоевремя #современность Во время наших двух предыдущих сессиях этой серии мы проследили эволюцию именования от античности до средневековой европейской культуры, а теперь мы добрались до Нового времени, где мы больше не переводим и не адаптируем имена. Итак, в наше время дело обстоит иначе. Теперь господствует атомический подход к имени. Имя уже не является частью самого языка, в котором оно встречается. Например, французское имя «Jean» в русскоязычном тексте уже не будет «Иваном», скорее всего будет записано «Жан» (кириллицей) или даже «Jean» (латиницей), чтобы сохранить особенности французского произношения, которое является источником данного «именного фонетического атома». Сутью данного изменения является смещение акцента со значения на фонетику, и притом на фонетику чужого языка, т.е. от донора имени. Отсутствие органической ассимиляции приводит к утрате именем своего значения: оно, действительно, становится «просто именем». Последнее, однако, не означает, что оно больше не является именем как таковым, но его отождествление простому звуку, лишенному значения. Когда имя вырывают из его естественной среды, создается впечатление, что значение имени сводится лишь к сугубо формальному обозначению его денотата. Происходит своего рода опредмечивание имени в качестве самостоятельной сущности, своего рода «вещи в себе», языкового атома, бессмысленного звука. Такова судьба имени в наше время. Но и это еще не все. Атомизм нашего времени требует от самого языка приспособления к именам иностранного происхождения, чтобы не утратился нюанс его особенного произношения. О чем свидетельствует это кардинальное изменение положения дел, если не об утрате целостности смысла? В этой связи для описания нынешнего отношения к именам по-прежнему актуальным остается замечание, сделанное 85 лет назад А. Ф. Лосевым по поводу научного толкования мифической действительности: «[…] вместо живой картинности жизни, где чувственное явление и сверхчувственная сущность слиты в неделимый и неразложимый лик жизни, мы имели бы явление без сущности, т. е. без смысла, без формы, с одной стороны, и с другой стороны – сущность без явления, т. е. без проявления, абстрактную сущность, только мыслимую, но не реально осуществленную». Языком образуется картина мира, в сети которого не только сама картина бросает свою тень на мир, как полагал поздний Витгенштейн, но в плетении которого «[…] дискурсивная ткань незаметно воспроизводится как ткань и занимает место основы, она занимает место чего-то, что в действительности ей не предшествовало. Это текстуру тем более невозможно распутать, потому что она является всецело означающей […]».