Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Какая странная нега
В мире холодного сна!
Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Проходят бледные тени,
Подобны чарам волхва,
Звучат и клятвы, и пени,
Любви и победы слова…
Проходят бледные тени,
Подобные чарам волхва.
А я всегда, неизменно,
Молюсь неземной красоте;
Я чужд тревогам вселенной,
Отдавшись холодной мечте.
Отдавшись мечте — неизменно
Я молюсь неземной красоте.
23 марта 1896
Тень несОзданных создАний
КолыхАется во сне,
Словно лОпасти латАний
На эмАлевай стене.
Фиолетовые руки
На эмАлевай стене
ПолусОнно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.
И прозрачные киоски,
В звонко-звучной тишине,
Вырастают, словно блёстки,
При лазОревой луне.
Всходит месяц обнажённый
При лазОревой луне…
Звуки реют полусОнно,
Звуки лАстятся ко мне.
Тайны сОзданных создАний
С лаской лАстятся ко мне,
И трепЕщет тень латАний
На эмАлевай стене.
Порой повеет запах странный, —
Его причины не понять, —
Давно померкший, день туманный
Переживается опять.
Как встарь, опять печально всхОдишь
На обветшАлое крыльцо,
Засов скрипучий вновь отводишь,
Вращая ржавое кольцо, —
И видишь тесные покои,
Где половицы чуть скрипят,
Где отсырелые обои
В углах тихонько шелестЯт,
Где скучный маятник маячит,
Внимая скучным, злым речам,
Где кто-то молится да плачет,
Так долго плачет по ночам.
СусАльным золотом горят
В лесах рождественские ёлки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.
О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживова небосвода
Всегда смеющийся хрус-таль
СусАльным золотом горят
В лесах рождЕственские ёлки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.
О, вЕщая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживова небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!
Во зелёном саду, в сновИденной я мечте,
Птица райская поёт на превЫшней высоте,
Птица райская велит быть в любовной чистоте.
Говорит она про наш неокОванный закон,
Говорит она, поёт, что раскрылся Небосклон,
И как будто бы звонит, и узЫвчив этот звон.
На престоле, в высоте, светлый Ангел наших
встреч,
В золотУ трубит трубу, золотой он держит меч,
ВоссиЯнием своим он ведёт очами речь.
Посылает он лучи на зелёные луга,
Он велит волнам морским восходИть на берегА,
Он велит волнам морским оставлять там жемчугА.
Он сияет для очей ярче Утренней Звезды,
Он дает тепло лучей для продОльной борозды,
В изумруды и в рубин одевает он сады.
Птица райская поёт, и трубит огонь-труба,
Говорит, что мир широк и окончена борьба,
Что любиться и любить — то вершИнная судьба
Закат золотой.
СнегА
ЗалИл янтарь.
Мне ГАтчина дорога,
Совсем как встарь.
Томительнее тоски
И слаще – нет.
С вокзала слышны свистки,
В окошке – свет.
Обманчивый свет зари
В окне твоём,
Калитку лишь отвори,
И мы – вдвоём.
Все прежнее: парк, вокзал…
А ты – на войне,
Ты только прости сказал,
Улыбнулся мне;
Улыбнулся в последний раз
Под стук колес,
И не было даже слёз
У весёлых глаз.
Закат золотой.
СнегА
ЗалИл янтарь.
Мне ГАтчина дорога,
Совсем как встарь.
Томительнее тоски
И слаще – нет.
С вокзала слышны свистки,
В окошке – свет.
Обманчивый свет зари
В окне твоём,
Калитку лишь отвори,
И мы – вдвоём.
Все прежнее: парк, вокзал…
А ты – на войне,
Ты только прости сказал,
Улыбнулся мне;
Улыбнулся в последний раз
Под стук колес,
И не было даже слёз
У весёлых глаз.
Закат золотой.
СнегА
ЗалИл янтарь.
Мне ГАтчина дорога,
Совсем как встарь.
Томительнее тоски
И слаще – нет.
С вокзала слышны свистки,
В окошке – свет.
Обманчивый свет зари
В окне твоём,
Калитку лишь отвори,
И мы – вдвоём.
Все прежнее: парк, вокзал…
А ты – на войне,
Ты только прости сказал,
Улыбнулся мне;
Улыбнулся в последний раз
Под стук колес,
И не было даже слёз
У весёлых глаз.
Еще один ненужный день,
Великолепный и ненужный!
Приди, ласкающая тень,
И душу смутную одень
Своею ризою жемчужной.
И ты пришла… Ты гонишь прочь
Зловещих птиц — мои печали.
О, повелительница ночь,
Никто не в силах превозмочь
Победный шаг твоих сандалий!
От звёзд слетает тишина,
Блестит луна — твое запястье,
И мне опять во сне дана
ОбетовАнная страна —
Давно оплАканное счастье.
Николай Гумилев Вечер
Иван Бунин Как светла, как нарядна весна!...
Как светла, как нарядна весна!
Погляди мне в глаза, как бывало,
И скажи: отчего ты грустна?
Отчего ты так ласкова стала?
Но молчишь ты, слаба, как цветок…
О молчи! Мне не надо признанья:
Я узнал эту ласку прощанья,-
Я опять одинок
Свежий ветер дует в сумерках
На скалистый островок.
Закачалась чайка серая
Под скалой, как поплавок.
Под крыло головку спрятала
И забылась в полусне.
Я бы тоже позабЫлася
На качАющей волне!
Поздно ночью в сАклю тёмную
Грусть и скуку принесёшь.
Поздно ночью с милым встретишься,
Да и то когда заснёшь!
Ааааааааааааааааааааааааааааааааааа
Летом в море лёгкая вода,
Белые сухие паруса,
Иглами стальными в неводА
СЫплется под бАркою хАмса.
Осенью невЕсел Трапезонд!
В море вьюга, холод и туман,
Ходит головами горизонт,
В пену зарывАется бакАн.
ТяжелА студёная вода,
Буря в ночь осеннюю дерзка,
Да на волю гонит из гнезда
Лютая голодная тоска!
Леса в жемчужном инее. Морозно.
Поёт из телеграфного столба
То весело, то жалобно, то грозно
Звенящим гулом тёмная судьба.
Молчит и внемлет белая долина.
И всё победней ярче и пышней
Горит, дрожит и блещет хвост павлина
Сто цвЕтными алмазами над ней.
Леса в жемчужном инее. Морозно.
Поёт из телеграфного столба
То весело, то жалобно, то грозно
Звенящим гулом тёмная судьба.
Молчит и внемлет белая долина.
И всё победней ярче и пышней
Горит, дрожит и блещет хвост павлина
Сто цвЕтными алмазами над ней.
Любимая,— жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.
Глаза ему тонны туманов слезят.
Он зАстлан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает — нельзя:
Прошли времена и — безграмотно.
Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
Как спаивают, просыпаются.
Как обще лягУшечью эту икру
Зовут, обрядив ее,— паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку ВаттО,
Умеют обнять табакеркою.
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,
Где лжёт и кадит, ухмыляясь, комфорт
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.
И тАянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звёзд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.
И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,
И хаосом зарослей брызнется.
Любимая,— жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.
Глаза ему тонны туманов слезят.
Он зАстлан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает — нельзя:
Прошли времена и — безграмотно.
Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
Как спаивают, просыпаются.
Как обще лягУшечью эту икру
Зовут, обрядив ее,— паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку ВаттО,
Умеют обнять табакеркою.
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,
Где лжёт и кадит, ухмыляясь, комфорт
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.
И тАянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звёзд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.
И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,
И хаосом зарослей брызнется.
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымАет ввысь.
Не надо заводить архИвы,
Над рукописями трястИсь.
Цель творчества — самоотдАча,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозвАнства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёкивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымАет ввысь.
Не надо заводить архИвы,
Над рукописями трястИсь.
Цель творчества — самоотдАча,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозвАнства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёкивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Всё большОе далёко развЕять,
Из глубокой печали восстать.
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от неё не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал.
Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие тёмные ели
Вспоминаю в туманном бреду.
To read just children's books each day,
To cherish childish thoughts and hold,
All grand and grown-up to cast away,
From deepest sorrow to unfold.
From life, I'm mortally weary grown,
And nothing from it I embrace,
Yet love my land, so humbly known,
Because no other I did trace.
I swung within a garden far,
Upon a simple swing of wood,
And the tall dark fir trees are,
Recalled in misty dreamhood.
Доброе, злое,
ничтожное, славное, —
Может быть, это все пустяки,
А самое главное,
самое главное,
То, что страшнее смертной тоски, —
Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви – всего;
Грубость зверИхи родной, Эс сэ сЭрии, —
Грубость, дикость – и в них торжествО
Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне?
А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней!
Good, evil, trivial, grand and bright, —
Perhaps these all are empty, light,
But crucial, vital, paramount,
What’s worse than mortal anguish, count:
The crudeness of the spirit, of the core,
The crudeness of all life, and love, and more;
The motherland she-beast’s cruel, harsh display,
"Es se Se-rii" – crudeness holds its sway!
Perhaps it all will loosen, come undone?
Oh Lord, Your will, I know of none.
Where am I to judge? Yet still it seems to me,
A gentler world could surely, simply be!
Доброе, злое,
ничтожное, славное, —
Может быть, это все пустяки,
А самое главное,
самое главное,
То, что страшнее смертной тоски, —
Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви – всего;
Грубость зверИхи родной, Эс сэ сЭрии, —
Грубость, дикость – и в них торжествО
Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне?
А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней!
Good, evil, trivial, grand and bright, —
Perhaps these all are empty, light,
But crucial, vital, paramount,
What’s worse than mortal anguish, count:
The crudeness of the spirit, of the core,
The crudeness of all life, and love, and more;
The motherland she-beast’s cruel, harsh display,
"Es se Se-rii" – crudeness holds its sway!
Perhaps it all will loosen, come undone?
Oh Lord, Your will, I know of none.
Where am I to judge? Yet still it seems to me,
A gentler world could surely, simply be!